Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

А теперь - всем Смотреть на Обувь!!! :-)

Итак,рад сообщить вам, друзья, что первая акция неопсиходеликов состоялась!!! Ура!
А заключалась она в литмобе, главным условием которого было внедрить в текст образ Смотрения На Обувь (кто знает, тот поймет).
Каждый участник отличился в своем жанре,
[info]anaxios  - нуар-сюрреализм
[info]troymax  - новая искренность
[info]zemle_mer  - реализм-минимализм
[info]9511days  - философский импрессионизм
В общем - получилось здорово и концептуально. Даешь шугейзинг!!!

anaxios

В метро часто пахнет жареным черным хлебом, но не это смущает мое воображение. Женские ноги. Они постоянно мелькают то тут, то там, так и норовя влезть в неугомонный объектив моих глаз. Однажды на перегоне «Сретенский бульвар» – «Трубная» мне попались особенно милые ноги в мини-юбке и светлых колготках. Интересно, подумал я, женские ноги – это часть женской красоты и одновременно необходимая часть тела. Но являются ли мужские ноги частью мужской красоты? Поразмыслив, я понял, что мужские ноги являются необходимой частью тела, но не являются атрибутом красоты, а вот женские ноги представляют собой и предмет красоты, и нужнейшую часть тела. Мне стало завидно, но чтобы подавить в себе негативное чувство, я стал смотреть на обувь проходящих по вагону и сидящих женщин. Тем самым я убил двух зайцев – я продолжал любоваться частями женского тела, но при этом сохранял спокойствие духа и незамутненный ум. Я внимательно смотрел на обувь долговязой и несколько нескладной девушки в бирюзовом летнем пальто. Вдруг мне показалось, что ее обувь (я так и не запомнил, что это было: босоножки или, может, кроссовки) разрастается и заполняет собой вагон. Я крепко схватился рукою за поручень и ощутимо почувствовал резкий запах пережаренного хлеба. И тогда девушка запела. Ее длинные волосы ласково обвивали сиденья, поручни и стоящих людей, и я понял, что мы все плывем в ее обуви неизвестно куда. Неожиданно пассажиры стали очень красивыми и тоже запели, а поезд превратился в ярчайший сноп света и радости. «Зачем вообще носить обувь? – спросила девушка, доверительно взяв меня за руку. – Посмотри, какая вокруг благодать». «Думаю, теперь мы будем не носить обувь, а просто смотреть на нее», – радостно предположил я. «Смотреть себе под ноги – это так замечательно!» – воскликнула девушка, а я отметил про себя, что она очень даже ничего, особенно ноги. Но самое приятное было в том, что противный запах пережаренного хлеба куда-то исчез.

troymax

Тут весна вовсю наступает, хотя уж до лета всего ничего осталось. Надо бы и в весеннее небо  повыше посмотреть, цвет абрикосовый поглубже вдохнуть, пока еще есть, не отцвел, а я купил новые туфли, коричневые кстати,, иду по улице и время от времени на них посматриваю так: ать, мелькнули перед глазами, еще разочек, другой. Ах вы ж мои ненаглядныя! Смотрю, не насмотрюсь никак на ваш цвет-то яблочный. Уже целых пять минут. Вокруг птицы разрываются, заводы гудят, машины фонят, голоса людские в этот поток врываются,  звуки волной просто накрывают. А я на туфли смотрю и хочу в них небо увидеть, ан нет. Глаза поднял – другое дело.

zemle_mer
Выбор

Он, двадцатидвухлетний, выбирал ботинки в магазине. Для того чтобы пойти на вручение диплома, не хватало только их. Предыдущие его выходные туфли стали просить каши. Чинить их было бесполезно. Он не решился, впрочем, выкидывать их, поскольку те сопровождали его в важнейшие моменты жизни. Напротив, он приделал к каждому по два ватных шарика. Обозначил зрачки. И поставил смотреть друг на друга на полку над своей кроватью. Они когда-то очень подходили к его лучшему костюму. И он гордился тем, как ловко их в свое время их подобрал. Однако сейчас ему не удавалось сделать выбора. Ни один из предметов в торговом зале не отвечал целиком его чувству прекрасного.

9511days

В такой день, как этот, когда душно до такой степени, что не получается думать, когда воздух становится настолько плотным, что из него можно вырезать фигуры, когда, кажется, что каждое движение рождает эхо, будет дождь. Он приходит внезапно. Куда бы мы ни шли, ливень прибивает нас к мостовой, ударяет по шляпкам и зонтикам и забивает нас, как гвоздики, в мягкий асфальт. Вся нарисованная красота смывается – краска с заборов, мостовых, машин, деревьев, реклам, одежды, лиц… Даже зеленый человечек на светофоре становится бледно-желтым. Но ведь такой и должна быть весна: блеклой, практически бесцветной, приглушенной, едва уловимой, как надежда из тех, что сбываются. Она остается в если, в как бы, в намеке, в недосказанности, в мгновении между до и после. А я остаюсь стоять на светофоре и не могу оторвать взгляд от этой цветной реки, убегающей от меня в неизвестные глубины, бурлящей у моих ног. Я смотрю на чужую обувь, которая не оставляет следов, даже не смотрит на меня в ответ, только проплывает мимо. Со временем начинает казаться, что она двигается сама по себе, по своей собственной нечеловеческой воле, как кораблик, терзаемый волнами в сильный шторм, но все-таки не сбивающийся с курса. Где же луч, который поведет меня?

В такой день, как этот, я жду послания или хотя бы посланца, и он приходит. На другой стороне улицы появляется оранжевый зонт, я срываюсь и бегу за ним, а бледно-желтый человечек багровеет от возмущения. Все остальное меркнет, остается лишь танец брызг, скатывающихся на мои ладони с зонта. Причудливо, картинно, они складываются в остров ледяных гор.
На нем, укрытое опаловым туманом, разноцветным стеклом и вулканическим пеплом, спит лето. Оно пребывает в забвении и не может открыть глаза, пока не наступит тот день, когда слепой безумец придет и разбудит его. Любой другой обречен на верную смерть, ибо не сможет выдержать жар этого взгляда, и сгорит в его лучах. Безумны и слепы ли мы настолько? Я уверена в ответе, мы же знаем способ: мы будем щекотать лето, пока оно не проснется. Ведь тем, кто уже давно видит и чувствует кожей, бояться нечего.
В такой день, как этот, вопреки календарям и часам, мы разбудим лето, и оно придет.

 

другу

твое утро всегда начиналось
с отвратительной сигареты,
чашки чая и песни Милен Фармер
о желанности боли
и ты ничего не желал уже более,
чем просто уйти
уйти чтобы питаться воздухом голых улиц
сухарями панельных домов, никотином
холодных подъездов, дремотной рутиной 
вагонов метро
(или - гораздо реже - пиццей в бистро)

ты спасался в Медведково.
сгибаясь под тяжестью клади,
был уверен, что лучше быть грузчиком,
чем жить в мармеладе

одиссея Химеры.
она начиналась здесь
от Трои-пятиэтажки,
где контейнеры мусорные
(или ахейские корабли?)
провожали тебя угрюмым
запахом человеческой требухи,
смертным лаем бездомных церберов
и только деревья, как правило, были глухи
к твоему путешествию
и тихонько кропили листьями
на проходящих внизу,
констатируя осень, прогрессирующую шизу,
полуголодный вечер, тысячи сигарет,
неизменный ответ на любую попытку вырваться: НЕТ.